Евгений Боуден (evgenybe) wrote,
Евгений Боуден
evgenybe

Categories:

Раздвоение времени. Часть II

Начало здесь

Сегодня зрение привело меня в Харьков. Мамины сестры - тетя Женя и тетя Лида, с Жениной дочкой Лялей занимают дальнюю комнату в двухкомнатной квартире. А квартира эта, в свою очередь, в коммуналке. Что такое коммуналка? Начинается она с шикарной, поднимающейся по квадрату широченной лестницы в красивом многоэтажном доме с эркерами. У лестницы кружевное чугунное ограждение - перила. После каждых четырех пролетов - огромная лестничная площадка с двумя дверьми на противоположных стенах. У дверей много-много звонков, расположившихся друг над другом. Рядом со звонками, вставленные в латунную оправу, надписи: "Фридман - 3 звонка", "Виленские - 1 звонок", "Садальский - 2 звонка" и т.д.
Звонки Фридманов и Виленских - это наши. Чтобы попасть к тете Жене и тете Лиде, надо пройти через комнату Виленских. Там живет куча народу: бабушка Роня, тетя Мария и дядя Давид, их сын Илюшка. В мамином старом альбоме есть фотография: Илюшка, я и Ляля - все в одинаковых черных шелковых рубахах и с дурацкими огромными бантами на шее. А у Ляльки еще и банты в косичках.
Всю жизнь я считал, что бабушка Роня - величавая старуха, с кудрявой седой гривой волос, носящая толстенные очки в такой же мощной коричневой оправе, - это моя бабушка, Илюшка - мой и Лялькин брат. Много позже я узнал, что вся семья Виленских - совершенно чужие люди, просто соседи по квартире. А значит никакой бабушки у меня вообще нет. Ну, она, разумеется, была когда-то, а потом куда-то делась в Эвакуации. Я всегда думал, что Эвакуация это такая страна, и там, в этой стране, когда-то жили почти все сестры Фридман (четверо) со всеми детьми. Наверное, Эвакуация была очень большая, потому что тетя Женя и тетя Лида жили в одном месте, тетя Фира и моя мама в другом. И только самая младшая из сестер - тетя Нюся в Эвакуации не жила. Она вместе со всеми папами воевала на фронте. Непонятно, с кем из них в Эвакуации жили мои настоящие дедушка равин (при людях его называли Учитель) и бабушка, просто его жена. А потом все сестры вернулись из Эвакуации, а дедушка и бабушка остались там навечно, как сказала мне мама.
У моей мамы, тети Фиры и у тети Нюси были мужья. А у тети Жени и тети Лиды мужей не было. Среди мужчин нашей семьи главным был мой папа. Он на войне работал сержантом-связистом. Когда папу спрашивали, кем он воевал, он так и отвечал: "Я не воевал, я работал связистом". Зато муж тети Нюси, дядя Иосиф, по-настоящему воевал, а не работал, и был подполковником. Дядя Сережа, муж тети Фиры и отец моего брата Славки, которого я с детства называл Сява, был в очень опасных местах и несколько раз пропадал на войне. И тогда мой папа Сима и дядя Йося его там разыскивали, и сообщали тете Фире и моей маме, где он. В Эвакуации было очень голодно, мама работала на рисовых чеках, стоя по колено в воде, в которой водились змеи. Однажды на какой-то праздник их председатель накрыл стол. Главной едой там был рис с круглыми кусочками мяса. Всем было очень вкусно. А потом сказали, что это тот самый рис, который они выращивали, и те самые змеи, которые плавали там в воде. Но я этому не поверил, потому что змей не едят. В них яд и можно отравиться. Так что это точно были выдумки.
В Эвакуации был детский садик. Мама и тетя Фира уходили на чеки очень рано, и поэтому ее сына Гаррика и мою родную сестричку Инночку в садик отводил самый старший мой брат Боря. А меня и Сявки еще тогда не было. В Эвакуации было очень мало машин, зато там были лошади. И вот, когда Боря вел в садик Гаррика и Инночку, они подошли поближе к одной лошади, чтобы просто посмотреть. А лошадь ударила Гаррика копытом, и он умер. Тогда тетя Фира сошла с ума. Когда мама вернулась из Эвакуации и привезла тетю Фиру, а мой папа и дядя Сережа вернулись с фронта, то дяде Сереже сказали, или тетя Фира останется сумасшедшей или чтобы он сделал ей ребенка. Дядя Сережа согласился сделать ребенка, и в 1945 году родился Славка. И тогда мои мама и папа стали завидовать тете Фире и дяде Сереже. Они четыре года думали, и тоже решили сделать ребенка. И сделали меня. Это было очень трудно, потому что маме было уже 42 года. Меня сделали очень слабеньким, и хотя была середина лета, я очень сильно мерз. Меня завернули в вату, вату уложили в серую картонную коробку, а коробку медсестры положили на подоконник, как в парник. Я согрелся и выжил.

Тетя Женя перед войной была молодой и очень красивой. И в нее влюбился один офицер НКВД, Дмитрий. Поэтому Лялька - Дмитриевна. Но как только родилась Лялька, и ее назвали по-взрослому Ева Дмитриевна, этот Дмитрий куда-то пропал. Он даже не успел жениться на тете Жене из-за какой-то пятой графы в ее паспорте. А когда он пропал, к тете Жене и тете Лиде вломились какие-то гоим. Наверное, бандиты. Они не тронули тетю Лиду и тетю Женю с маленькой Лялькой. Но тетя Женя стала сильно бояться. С тех пор она всегда ложилась спать, лишь положив под подушку топор. Тетя Женя и тетя Лида стали двумя мамами для Ляльки. Когда их встречали без дочки, то спрашивали: "А где цэ ваша лялька?", - и поэтому Лялька из Евы стала Лялькой. А что ее зовут Ева, все забыли.

Сразу после входа с лестничной клетки - длинный-длинный коридор с дверьми в квартиры по обе стороны. Он ведет в большую кухню, откуда доносятся запахи борща и вывариваемого белья. Коридор темный и очень высокий, освещается тусклой, покрытой жиром и пылью, лампочкой. Причем, если забыть ее выключить, то между соседями начинается свара. Крик об экономии электричества перекидывается с коридора на туалет, а поскольку именно я забыл вчера его там выключить, то тете Жене и тете Лиде попадает по первое число. Наверное, за электричество тогда платили именно первого числа, потому что и мне тоже попадало по первое число. По бокам, в простенках коридора, висят тазы и корыта, стиральные доски и какие-то кастрюли. На полу стоит пара жестяных оцинкованных выварок, на гвоздях висят какие-то старые вещи, и у стенки стоит высокий-высокий стул. Непонятно, почему он такой высокий. Это был мой наблюдательный пункт. Я спорил с Илюшкой, кто первый на нем будет сидеть. Со стула были видны и коридор, и кухня, и туалет, и ванная, где не было ванны, а купались в корыте или мыли голову в тазике.

Приехали в Харьков мы с папой. Папа был очень болен. У него все двоилось в глазах, он натыкался на вещи, столбы. А самое страшное - он часто совершенно неожиданно начинал терять равновесие и падал. Папа был очень большим и тяжелым, вот как я сейчас. Если он начинал падать, я пытался его подпереть, но это очень редко удавалось. Чаще он все равно падал, увлекая за собой и меня. Если я видел, что он сильно ушибся, я начинал плакать, как будто это ушибся я. Сам подняться папа не мог, и я бежал звать кого-нибудь на помощь.
Мама и тетя Лида договорились "положить Симу в научный институт". Мне это было непонятно. Ведь лечить должны в больнице, а не в научном институте. Но сообщалось об этом всем так многозначительно и важно, что все понимали - папу могут вылечить только ученые. Еще за год до этой поездки в Харьков папе пришло приглашение из-за границы, из далекого Китая, приехать туда на лечение. Но мама и папа были коммунистами и знали, что вылечить советского человека могут только советские врачи. А еще им об этом сказали "наверху": советские люди по заграницам не ездят, а с такими паспортами, как у мамы и папы, и подавно. Вранье все это было. Я сам видел - паспорта самые нормальные. Такие, как у всех. Ну, разве что у мамы там была двойная фамилия. Может быть, именно это было не по правилам?
Папу отвезли в институт. Детей туда не пускали, и только мама ездила туда каждый день. Без папы мне было очень скучно и плохо. На улице была слякотная ранняя весна. Тротуары были покрыты снежно-грязной жижей. Меня на улицу не пускали. Я сидел на огромном подоконнике в эркере и смотрел на скользящих прохожих. Эркер был отогорожен от комнаты шкафом. Получалась небольшая, но уютная комната. На ночь тут ставили Лялькину раскладушку.
Оставшаяся часть комнаты была занята еще одним шкафом, стоявшим боком к стене, образовывая еще одну комнатку с кроватью тети Жени. А в средней части комнаты стоял диван тети Лиды и этажерка. На ночь перед диваном ставили очень красивую расписную китайскую ширму. Когда мы приехали, тетя Лида перебралась спать к тете Жене, а мы с мамой спали на диване тети Лиды.

Тетя Лида работала старшим контролером на кондитерской фабрике. В дальнем углу комнаты, под деревянной стойкой для пальто, стоял огромный, из плотной, крепкой бумаги мешок. Я четко вижу его левым глазом, и чувствую его волнующий, сладкий запах. В мешке разные-разные-преразные конфеты и печенья. Я набираю их в карманы и иду к Виленским смотреть очень богатую штуку - телевизор на тумбе, перед которым стоит огромная линза, похожая на аквариум с водой. Телевизор большой, называется "Авангард", а экран у него маленький, как блюдечко, поэтому и смотрим мы его через линзу с водой.
В дверь звонят три раза. Нам. И я первый срываюсь из комнаты в коридор, открыть. Это мама. У нее странное выражение лица. Она входит в коридор и приваливается спиной к двери. Долго смотрит на меня. А потом вдруг наклоняется ко мне и начинает безумно целовать меня, что-то выкрикивая. Я чувствую на своих губах что-то соленое, и вдруг начинаю разбирать мамины выкрики: "Все, сыночек, все! Нет у нас папки! Сироты мы с тобо-о-ой" Я не понимаю эти слова, но что-то сдавливает грудь, забивает дыхание... Мне становится ужасно страшно, перед глазами все расплывается...

Мы с мамой идем в магазин. Мама пытается взять меня за руку, но я вырываюсь. Я же уже вон какой большой! И вообще, раз я забочусь о маме, как когда-то папа, раз я заменяю его, значит я уже взрослый. Хоть и учусь всего лишь в третьем классе. Вон дрова, например, наколоть я уже умею, или смерзшийся на улице уголь я могу расковырять, набрать ведро, обязательно "с походом", то-есть с верхом, и затащить его в дом. И печь я умею разжечь сам. Мамочка, правда, сначала ругалась, что я беру спички, что, не дай Бог, наделаю пожар. Но потом смирилась. А как не смириться, ведь она почти всегда на работе, а соседка Александра Спиридоновна не всегда дома. Так что же мне с Бродькой, которого я в отсутствие мамы впускаю в дом, замерзать что-ли?
Вот потому меня уже не положено, как маленького, за ручку водить!

До нашего снежнянского гастронома почти километр от дома. Но кажется, что все десять. Потому что маму тут все знают, окликают ее, здороваются и часто останавливают поговорить.
Но вот мы и в гастрономе. Самый интересный отдел в нем - "Воды-соки". Там, за обитым белой жестью прилавком, стоят на кронштейнах высокие конусы с соками. Сливовым, томатным, вишневым... Я прошу у мамы денежку на стакан сока. А она говорит: "Идем, я сама тебе куплю". "Ну, мамочка, я же не маленький!" - и мама дает мне денежку. Я с серьезным видом подхожу к прилавку и делаю вид, что решаю, чего же я хочу выпить. Тетя Валя, знакомая продавщица, говорит: "Вот, Геночка, рекомендую вишневый сок, очень вкусный". Ну почему все думают, что я маленький и что люблю только сладкое! И солидно говорю: "Нет, тетя Валя, скажите лучше, а томатный сок свежий? Налейте-ка мне стаканчик". Тетя Валя тщательно моет граненый стакан во вращающейся мойке с дырочками, из которых бьют струйки воды, затем ставит его под конус и поворачивает плоскую ручку краника внизу. Из конуса течет густой томатный сок. Его положено доливать до начала полоски вверху стакана, над гранями, но тетя Валя наливает мне чуть ли не под самый краешек. Я осторожно, чтобы не пролить, подвигаю его к себе. Тетя Валя протягивает мне алюминиевую ложечку, стакан с мокрой солью и стакан с водой. Я всыпаю четверть ложечки соли в сок и медленно и осторожно размешиваю. Затем ополаскиваю ложечку в стакане с водой. Это как бы ритуал особый. Ах, какой же вкусный этот сок! Никогда в жизни потом я не пил такого.
Мелкими глоточками, чтобы растянуть удовольствие, пью сок, и в это время подходит мама. Она говорит: "Здавствуйте, Ниночка! Как ваш муж Николай себя чувствует?" И тетя Валя осторожно поправляет ее: "Бела Йосиповна, я Валя. А Николай уже поправлятся"
Удивительно, мама всегда путает имена тех, с кем она разговаривает. Но в то же время четко помнит имена всех остальных членов семьи. Она также в курсе всего происходящего в семье. И начинается обстоятельный разговор. Продавщицы даже забывают частенько, что собралась очередь. А очередь начинает медленно закипать: "Опять эта жидовка тары-бары разводит". И, как всегда, найдется кто-то, кто скажет "Ну и что, что жидовка. Она хорошая. Вы бы помолчали, небось и самому доведется к адвокату обращаться".
Не знаю почему, но такой "защитник" меня бесит больше, чем те, кто ругается. Я тяну маму из очереди за руку.
- Ну что ты меня тянешь? Лучше бы помог набрать помидоров.
- Эсти, кама зэ оле? (Эсти, сколько это стоит)? Тни ли шней цинценет миц им ресек агвания (Дай мне пару банок томатного сока с кусочками помидоров).
Оглядываюсь. Снежное, гастроном и мама стали тенью, а затем и вовсе исчезли. Взамен появился Израиль, жена, магазин-склад Эстер. Жена Анечка всегда точно знает, кого как зовут. Зато ничего не знает об их мужьях или женах, родителях и внуках. Продавцы тоже часто знают своих покупателей в лицо и по именам, но ничего не знают об их жизни. Не принято это здесь. Получается, что даже знакомые люди далеки друг от друга, как разные планеты в разных галактиках.

Мне уже нравится такое раздвоение зрения. Но сегодня я никак не могу заставить его работать правильно. Хочу увидеть детство, но вместо этого вдруг вижу ступеньки Пятого корпуса своего института. Я поднимаюсь к своему любимому преподавателю Владимиру Михайловичу, а навстречу мне спускается молодой интересный мужчина. Мы равнодушно разминаемся, я поднимаюсь еще на две-три ступеньки и неожиданно для самого себя вдруг оборачиваюсь. Одновременно со мной оборачивается и застывает на своей ступеньке мужчина. Загорелое лицо, а на щеке более светлой полоской и почти уже не видимый шрам. Нет, показалось. и мы продолжаем - я подниматься, а он спускаться. Уже на верхней площадке перед входом я вновь оборачиваюсь. Точно! И он обернулся. На его лице отражаются мучительные раздумья. Он явно пытается что-то вспомнить, и я ловлю себя на том же. О Боже! Мы одновременно выпаливаем одно слово-вопрос. Я - Олег? А он - Гена? И все, передо мной школьный товарищ Олег, которому я когда-то разбил скулу за то, что он толкнул меня под юбки девчонок. Но мы уже не враги. Мы снова лучшие друзья.

Внучка Мишелька усаживает меня на скамейку: "Деда, ты тут читай, а я буду на качелях". Как она выдерживает эти качели или карусель? Может часами болтаться или кружиться на них, и у нее ни капельки не кружится голова. Я однажды сел вместе с ней, и через пять минут запросился: "давай кружиться в другую сторону". А она только радосто хохочет и раскручивает еще сильнее.
Впрочем, мне на руку ее любовь к этим "устройствам для пыток". Пусть пока качается, а я почитаю свою электронную книжку, которая всегда у меня в сумке через плечо. Достаю ее, включаю и жду минуту, пока она загрузится, и вдруг вместо текста на экране вижу парочку. вернее, даже не парочку, а троицу. Впереди иду я в обнимку со своей сокурсницей Людочкой, тоненькой, как былинка девушкой, а за нами, на расстоянии пары шагов, еще один наш сокурсник Ваня. Ваня вечный троечник и слабак. Мы с Людкой отличники в техникуме, сидим всегда за одной партой, вместе делаем "лабы", вместе готовимся к экзаменам. Ваня же к учебе не приспособлен, он всегда списывает у нас. А еще он безответно влюблен в Людку, но она не уделяет ему внимания, и вообще считает его пустым местом.
Иногда мы останавливаемся и целуемся, а Ваня с тоской смотрит на нас.
После техникума я окончил институт, потом работал на разных заводах. Я уже был женат, уже было двое деток у меня. Моя карьера продвигалась, я стал начальником техотдела кузнечно-прессового цеха. Однажды начальник цеха привел Людку ко мне в техотдел: "Вот, принимай пополнение". Мы не виделись сто лет. Началось "что ты, как ты?", "а ты как?", "ты женат?", "а ты замужем?". Да, она была замужем. А мужем ее стал тот самый Ваня, слабак и неудачник. И у них уже есть ребенок. Людочка умерла от гриппа. А мы с Ваней до сих пор переписываемся в "Одноклассниках". Вот как странно иногда бывает.
Видение рассеивается, а я понимаю глаза от книжки, так и не прочитав ни единой строчки. Ой, а где же моя Мишеленька? Ее нет на качелях, и на карусели тоже нет. Заглядываю сквозь решетки на горках, и там тоже нет. Нет ее и на пружинных петушках. Ага, вот она где - в группке чьих-то детей ведет степенный разговор с незнакомым чужим папой, пока их мама кормит всякими бислями, бамбами, печеньями. Мишеля тоже получает от нее пакет с печенюшками и бежит ко мне: "Деда, деда, гдяди чего мне дали". Я ее ругаю, дескать стыдно выпрашивать что-то у чужих людей. "Деда, ну они не чужие. Я же их знаю. Вон та девочка, Линой, она со мной в садике в одной группе, а тот дядя всегда ее из садика забирает. Это ее папа. А еще у нее два младших братика и одна сестричка. Вон она, в коляске. Она еще маленькая" - тараторит Мишель.
Мне неудобно, что Мишель выпросила что-то у людей, я беру ее за ручку и мы подходим к молодым родителям. Я извиняюсь за внучку, а в ответ мне широкая улыбка: "Ну что вы! Мишелька такая чУдная девочка, такая общительная, открытая. И смелая. Мы очень довольны, что наша Линой с ней дружит!"

Снежное, Снежное... Мой дом, огромный огород, заросший подсолнухами и высоченной кукурузой. Рядом с домом грядки помидоров "Бычье сердце" - мамина гордость, и цветы, цветы. Тут и "крученый паныч", и гвоздики, и георгины и золотые шары, и мелкие сиреневые цветочки метиолы, днем в жару закрытой, а вечером раскрывающейся и покрывающая своим густым, дурманяще-волшебным запахом всю нашу улицу. В глубине двора сарай. Летом мы с братом залезаем по приставной лестнице на чердак сарая, и прыгаем в кучу угля. И снова вскарабкиваемся, и снова прыгаем. Напрыгавшись вдоволь, мы идем в дом и хохочем друг над другом, потому что мы черные, как настоящие шахтеры, одни белки глаз сверкают, да зубы. Ну, даст нам сейчас мама Белла!
Улица спускается вниз, вниз, вниз, к входу в парк и на стадион. Я лечу на своих коньках "дутышах" вниз. На шапке и на шарфике оседает седой иней от дыхания. Пахнет морозцем, звонким льдом, дымом из печных труб. Скорость не важна, важно удержаться на ногах. Дорога здесь - обледеневшая трясучая брусчатка, и нужно умение, чтобы слететь на коньках до самого парка и пролететь между поручнями перед входом. Нас шесть человек - я, Борька Панфилов, его сестра Светка, Людка Кожедуб, ее брат Колька и пацан с соседней улицы, Роник. Первой падает, естественно, Людка. Затем та же судьба почти одновременно постигает Кольку и Борьку. Остаемся втроем. Уррраа! Домчались. Первым между поручнями пролетает Роник, за ним змейкой проскальзывает гибкая Светка, затем я. Но проклятый мой "дутыш" в последний момент попадает в ямку между камнями брусчатки, и я врезаюсь лицом в изгиб поручня на входе. Успеваю почувствовать кисловатый вкус крови в носу и во рту, и в голове вспыхивает взрыв. Он такой странный. Сначала как в замедленной съемке вспухает черный нарыв. Став размером с дом он лопается беззвучно. И, наконец, появляется звук. Он такой оглушительно сильный, что я даже теряю слух. В полной тишине дом напротив как-то странно подпрыгивает, а затем складывается внутрь огромного гриба пыли и дыма. Слух снова появляется, и я слышу странный свист. На дороге прямо перед жигуленком лопается еще один огненный пузырь, к небу взлетает столб дыма и в него влетает жигуленок. На пару секунд он исчезает в дыму, а потом медленно выкатывается из него, сам отчаянно дымя. Дым вдруг прекращается, и изнутри жигуленка выбивается пламя. Правая дверца машины распахивается, и из нее выпадает на дорогу женщина. Она тоже горит. Откуда-то слышится голос диктора: "Обстреляны Торез и Снежное". В это же время голос другого диктора сообщает: "над Ашкелоном и Ашдодом "железным куполом" было сбито 3 ракеты, осколком ракеты был убит мальчик Даниэль Тригерман, не успевший добежать до бомбоубежища".
Что со мной? Где я? Почему мне, который никогда и ничего не боится, так страшно? Я вспоминаю, что сейчас лето 2014 года. А то, что я вижу - это показывает мой, почти здоровый правый глаз. Им я смотрю видео-ролик о войне в моем городе детства - Снежном. А параллельно слышу 9 канал израильского ТВ.
Мне так больно, будто я только что врезался головой в поручни, из обоих глаз неудержимо катятся слезы, и экран компьютера расплывается. Я не вижу уже обоими глазами. В ушах шум... И слава Богу. Ведь я не хочу ни видеть этого, ни слышать! Но снова и снова вижу это внутренним взором, там, в глубине сердца. А когда ночью засыпаю, я продолжаю и продолжаю видеть этот кусочек ролика и слышать голос диктора. Всю ночь, как будто ролик заело.
Tags: детство, из серии рассказов "мелочи жизни", память
Subscribe

  • В угожденье богу злата край на край встает войной

    Известнейшие куплеты Мефистофеля: Автор перевода — П. И. Калашников. На земле весь род людской Чтит один кумир священный, Он царит над всей…

  • Вспоминая Владимира Высоцкого

    Тетяна Малахова Вспоминая Владимира Высоцкого…. «Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор»… Я не хочу, чтоб…

  • Страшный раздел

    Тетяна Малахова Каждое лето в моем далеком детстве было разделено на две половины. Начало июня - чемоданы, конфеты, 15 кг скумбрии…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 87 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →

  • В угожденье богу злата край на край встает войной

    Известнейшие куплеты Мефистофеля: Автор перевода — П. И. Калашников. На земле весь род людской Чтит один кумир священный, Он царит над всей…

  • Вспоминая Владимира Высоцкого

    Тетяна Малахова Вспоминая Владимира Высоцкого…. «Я не люблю, когда стреляют в спину, Я также против выстрелов в упор»… Я не хочу, чтоб…

  • Страшный раздел

    Тетяна Малахова Каждое лето в моем далеком детстве было разделено на две половины. Начало июня - чемоданы, конфеты, 15 кг скумбрии…